Все эти годы в Азкабане дементоры заставляли меня заново переживать все мои самые страшные, самые болезненные воспоминание. Раз за разом… бесконечно…
Больней всего был не страх, не одиночество, нет. Больней всего была вина, она сводила с ума от невозможности повернуть время вспять и исправить случившееся. Вы думаете о случае в хижине, когда я чуть не стал виновником смерти Снейпа? Да это один из серьёзнейших моих грехов, но нет, это не самый страшный. На моём счету есть более страшный грех. Грех, рождённый из единственной в моей жизни любви, грех, приведший к разрушению многих жизней, приведший к смерти того, кого я любил.

Это случилось на последнем курсе Хогвортса…

Я любил его. Любил всю его жизнь, всю свою жизнь.
И именно я разрушил наши жизни. Свою жизнь, его и многих других.

В тот вечер Джеймс решил отпраздновать приближающийся конец своей холостятской жизни, ознаменовать который должна была его помолвка с Лили на следующей неделе. Так как Рем всё ещё находился с больничном крыле, отходя от последствий недавнего полнолуния, а Питер участвовать отказался, сославшись на огромное количество недоделанных домашних заданий в этот раз мы были только вдвоём. По желанию будущего жениха, жаждавшего погулять напоследок, мы отправились в магловский Лондон, благо и зимние каникулы и совершеннолетие в комплекте с разрешением на магию, этому сопутствовали и проблем с тем, чтоб добраться до пункта назначения не возникло. В былое время, ссорясь с матушкой и в очередной раз, сбегая из дома, я успел уже тут побывать, для Джеймса же мир маглов был сродни овеянной ореолом запретности экзотики. Поплутав по грязноватым, на мой взгляд, улочкам мы, наконец, добрались до какого-то бара, куда Джеймс незамедлительно решил наведаться. На обнимающиеся парочки у входа, состоявшие почти исключительно из мужчин он внимания не обратил, в отличие от меня, понявшего, что направились мы прямиком в гей бар.
Ну, конечно, куда нашему святому Поттеру замечать такие мелочи, Джеймс был демонстративно идеален, а гомосексуальность в идеал не вписывалась, посему полностью им игнорировалась. Что вызывало во мне затаённую боль, так как мой умный - разумный друг, совершенно не видел моих к нему чувств. Нет, я не демонстрировал ему их открыто, не приглашал на свидания, не пытался поцеловать – Мерлин упаси, я слишком дорожил его дружбой, чтоб так неосмотрительно её потерять. Джеймс не простил бы мне подобного изъяна, ведь как его друг я должен был соответствовать ему, быть столь же «идеальным». Потому всё что мне оставалось это скрывать свою чувства – любовь к нему, ревность к Лили, и боль при виде их счастья, боль которую я тщательно прятал даже от себя самого – так как не дело противится счастью друга. И то, что в картинку его счастья я вписывался лишь как преданный товарищ только моя проблема, ему об этом знать не обязательно. Но всё равно, это его почти нескрываемое пренебрежение по поводу отличающихся от него, от принятого им «идеала» коробила меня каждый раз, когда я видел его заносчивый взгляд, направленный мимо тех, кто недостоин внимания гриффиндорского принца. До сих пор не понимаю, как он сподобился влюбиться в маглорожденную, при его то щепетильности?.. Зато это вполне объясняет его ненависть к Снейпу, вмещавшего в себя многое из списка неприемлемого для Джеймса и раздражающего его просто своим наглым существованием. Нет, я не святой, я тоже его ненавидел, просто по другим причинам. Это был порыв чувств, а не разума, что впрочем, меня не оправдывает.

Но вернёмся к тому вечеру, вечеру, что необратимо изменил мою жизнь и запустил ещё не ведомый мне механизм самоуничтожения в моём сердце.

С напускной уверенностью, прошествовав к барной стойке, будущий жених сделал свой заказ, выбрав, как я заметил, что-то крепкое. Не желая терять голову, должен же хоть кто-то из нас сохранять ясность ума для незаметного возвращения в Хогвартс, я ограничился пивом. Время тянулось медленно, словно сигаретный дым, наполняющий помещение, десятки голосов сплетались в песню шорохов, смеха и звона бокалов, стаканов и прочих сосудов для горячительных напитков, льющихся рекой и пьянящих и без того хмельные головы. Спустя пару часов Джеймс уже был навеселе и, смеясь, рассказывал что-то из нашей школьной жизни бармену, который с дежурной улыбкой внимал его излияниям, списывая непонятные ему слова на пьяный бред. Приняв это за сигнал сворачивать мероприятие, я попытался донести эту мысль и до Джеймса. Увы, видимо выпитое ударило ему в голову, так как на любые мои уговоры он отвечал отказом. Под конец, и вовсе сорвавшись, обвинил меня в том, что я ему не мать и не жена, и мне не стоит лезть в его личную жизнь, мол, как хочу, так и живу – хочу пить, буду пить. Тут должен признаться, я совершил глупость, о которой в последствии не раз пожалел, обидевшись на его слова, удачно упавшие на почву общей боли и злости я плюнул на уговоры и ушел в уборную, желая дать ему время придти в себя. Точнее прийти в себя самому, чтоб не сорваться и не ляпнуть что-то лишнее.
В не особо чистой уборной сунув голову под струю воды из-под крана, я тщетно пытался успокоиться и убедить себя, что его слова мне безразличны, но без толку. Как я не пытался это отрицать - его слова причинили мне боль, весь этот вечер, слушая его разговоры о помолвке, свадьбе, о его невесте, о том, что вот так должны жить люди, не то, что некоторые – я всё больше злился. На него такого слепого в своём «счастье» и на себя, не умевшего отказаться от такой глупой надежды. Спустя минут пятнадцать, я вернулся в зал с твёрдым намерением, увести его отсюда, если придётся хоть силой и с рук на руки передать завтра любимой невесте, при этом, отгоняя мысль, что в конце этой фразы мне очень хочется добавить «чтоб она подавилась». Что поделать, моя ревность столь же живуча, как и моя надежда.
К своему удивлению Джеймса я за стойкой не обнаружил. Спустя минуту замешательства я догадался расспросить бармена, который сообщил мне, что мой приятель ушел в номер с каким-то молодым человеком. Сказать, что я был шокирован, значит ничего не сказать. Джеймс, гомофоб до мозга костей и добровольно пошел в номер с геем? Зачем? Нет, в это невозможно было поверить.
Не тратя время на дальнейшее осмысление этого феномена, я рванул в сторону лестницы на второй этаж, где, по словам бармена, находилось несколько номеров, которые посетители бара использовали для более близкого знакомства. Увидев ряд закрытых дверей, я сначала отчаялся – не вламываться же во все подряд, так есть риск и не добраться до Джеймса живьём – вряд ли находящиеся там парочки будут мне рады, потом, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого поблизости вроде нет – мгновенно перекинулся. Собачий нюх позволил мне за пару минут обнаружить искомую дверь. Вернувшись в человеческую форму, я уже было собрался ввалиться в номер, как услышал доносящийся оттуда смех. Смех Джеймса.
От мысли, что он решил по пьяни развлечься с парнем, мне почему-то стало обидно, в голове назойливо вертелось «почему не со мной?» и я ничего не мог с этим поделать. Решив подстраховаться и проверить, действительно ли он находится там добровольно, я вытащил из кармана мантию невидимку, порадовавшись, что в этот раз она осталась у меня, а не у Поттера и, прошептав Аллахомора, скользнул в дверь. Оказавшись в номере, я отступил к стене и замер там невидимый для их глаз, но, имея прекрасную возможность наблюдать самому.

Джеймс живой и здоровый, о чём впрочем, можно было догадаться и по ранее услышанному хохоту, сидел в кресле у окна с очередным бокалом чего-то алкогольного и весело смеялся над рассказом своего собеседника, светловолосого мужчины лет двадцати, что стоял напротив, у окна и с обворожительной улыбкой продолжал свой рассказ. Глядя на них, я почти не воспринимал слов - все, что я замечал это улыбка Джеймса и его задорный смех. Как я понял, они обсуждали геев, и мой друг вновь начал высказывать свои едкие комментарии по этому поводу. Он был пьян и в отличие от меня не заметил, как меняется выражение лица его собеседника. Как приветливая улыбка превращается в кривоватую усмешку, как презрительно сощуриваются его глаза, скользя по фигуре моего друга.
- Ты столь сильно ненавидишь геев? – с усмешкой поинтересовался он, прерывая Джеймса.
- Ну, не то чтобы ненавижу, - мой друг нахмурился, но, вскоре оседлав любимого скакуна «красноречие», с хмельным энтузиазмом принялся описывать свою точку зрения. - Я считаю, что подобные увлечения аморальны, и безнравственны. В то же время подобные люди скорей больны, нежели в чём-то виновны и я испытываю к ним жалость, но не хотел бы видеть подобных среди своих знакомых.
- Значит, глядя на меня, ты испытываешь жалость?
- На тебя? – удивился Джеймс, уставившись на собеседника, словно впервые его, увидев, - а ты тут причём?
Количество выпитого явно сказывалось на его способности соображать.
- Я гей малыш, - сообщил тот открыто усмехаясь, - ну что пожалеешь меня или как?
- Что?.. – от удивления Джеймс потерял дар речи и в замешательстве наблюдал за подходящим к нему блондином. Очнулся он лишь, когда руки мужчины обхватили его за талию, и буквально сорвали с места. Наблюдая за судорожными попытками моего друга вырваться из практически медвежьих объятий, я к своему удивлению ощущал нечто сродни удовлетворению, наконец-то любитель играть с огнём получит свой урок. Конечно, я не собирался стоять в стороне и намеревался вмешаться, просто не сразу, а чуть позже, когда Джеймс действительно получит урок. Откуда во мне взялась эта злость, я не знаю, но на тот момент я хотел, чтоб ему было больно. Так же больно как мне, когда я находился с ним рядом, но в то же время он был для меня недосягаем.
В какой-то прострации я наблюдал, как мужчина толкает моего друга к кровати, как, не смотря на его сопротивления, прижимает к простыням дергающееся тело. Я хотел уже вмешаться, но что не пускало, шепча в душе «Ну, подожди. Ещё немного, ещё чуть-чуть, тебе же нравится смотреть на это» и голос был прав, к моему стыду мне действительно нравилось. Я получал какое-то болезненное удовольствие, смотря, как блондин срывает с Джеймса рубашку и, скрутив жгутом, ею же привязывает его запястья к изголовью кровати. Смотрел не в силах отвести глаз на то, как с него стягивают брюки и нижнее бельё. Смотрел, как похотливые руки скользят по столь любимому мной телу. Как они получают в свою власть то, что мне могло только сниться в жарких и стыдливых снах. Смотрел на искаженное страхом лицо Джеймса, которым в полной мере осознал, ЧТО сейчас произойдёт, и уже не мог сдержать слёз. Смотрел, и мне нравилось это.
Я замер у стены, не в силах шевельнуться и боясь дышать, но вряд ли бы они услышали меня. Прерывистое дыхание блондина и отчаянные стоны Джеймса заглушали все остальные звуки мира. Мой друг пытался кричать, но насильник ловко заткнул его, перевернув лицом вниз и уткнув в подушку, теперь до меня доносились лишь его приглушенные всхлипы. Мужчина покрывал его спину, плечи и шею полу поцелуями полу укусами, ставя свои метки на тело, что никогда не сможет принадлежать мне. Спустя пару минут я увидел, что Джеймсу удалось повернуть голову в сторону, но он уже не пытался кричать и звать на помощь. Я видел его расширенные от страха и словно пустые глаза. Его дрожащие губы, с которых срывались стоны и судорожные вздохи. Он был поглощен страхом, словно маленький зверёк в лапах хищника – полностью беспомощный и полностью в его власти. И этот хищник упивался своей властью, лаская и терзая безвольное тело. Но вскоре это наскучило ему, и сильные руки раздвинули ноги моего друга, скользнули по гладким бёдрам, судорожно сжатым ягодицам. Когда же грубые пальцы попытались проникнуть в зажатый анус, Джеймс не выдержал, и задёргавшись в своих путах, закричал. Услышав этот полный боли и отчаяния крик, не выдержал уже я. «Стоп, довольно, хватит!»
Рванувшись вперёд, я молниеносным заклятием оглушил насильника.
Спихнув обмякшее тело блондина с Джеймса, я присел рядом на край кровати. Внезапно смущенный я не знал, куда деть руки, покрывшиеся липким потом, куда отвести взгляд, словно магнитом притягивающийся к обнаженному телу. Повернув голову ко мне, Джеймс облегченно вздохнул:
- Сириус… О Мерлин, я так испугался. Сириус…
- Ш-ш… Всё хорошо. Я тут, всё будет хорошо.
Мои руки, словно сами по себе коснулись связанных запястий, но вместо того чтоб развязать, скользнули дальше, к напряженным плечам. Лаская, поглаживая, пытаясь расслабить закоченевшее от страха тело. В голове билось «что же я делаю?», но я не мог остановиться, отстранится от этой мягкой кожи.
- Сириус, развяжи, - попросил Джеймс, дёргая руками и пытаясь заглянуть мне в глаза, но я старательно отводил взгляд.
- Сейчас, сейчас. Подожди немного.
Мои руки скользили по его мокрой от пота спине, пальцы ласкали выступающие бугорки позвоночника.
- Что ты делаешь. Сириус, перестань, - Джеймс пытался отстраниться, но безуспешно. Мерлин, я не мог его отпустить, не мог отказать себе в удовольствии касаться этого тела. Такого тёплого, нежного, дрожащего под моими руками.
- Нет, пожалуйста, позволь мне…
Не в силах сдержать себя я прижался губами к его плечу, пробую его на вкус – терпкий и солёный, но одновременно неимоверно сладкий и пьянящий. Зарывался пальцами в спутанные волосы, вдыхал их аромат, они пахли сухими травами и летом.
- Сириус, нет.
Он стонал и пытался вырваться, но я впился поцелуем в долгожданные губы. Такие сладкие, такие нежные. Я пил его, словно нектар, пил и не могу утолить сжигающую меня изнутри жажду. Я понял, этого мне мало. Я хотел большего. Пришло осознание, что и насильника я остановил не из жалости к Джеймсу, а из жадности – слишком страшной и пугающей была мысль, что Он может принадлежать другому мужчине. Да я согласился отдать его женщине, ради его же счастья я предал себя, свои чувства, свою любовь, но отдать его мужчине, такому же, как я, это было выше моих сил.
«Прости меня», не знаю, произнёс ли я это вслух, но мне правда было жаль, жаль, что в наш первый и последний раз мною движет не только любовь и нежность, но и жадность. Сводящая с ума жадность и безумная жажда. Жажда обладать этим телом, раз уж я не смог добиться его души. Дотянувшись до палочки, я наложил запирающие и заглушающие заклятья на номер и усыпляющие на всё ещё валяющегося в отключке блондина.
Затем, отбросив деревяшку в сторону и не в силах сдержать себя, стянул свои джинсы и накрыл его дрожащее тело своим. Прижимаясь, почти сливаясь с ним, втираясь в него, желая стать единым целым. Хоть на миг, хотя бы только в этот раз. Нежно, но непоколебимо я раздвинул стройные ноги, ласкал ягодицы и бёдра, пытаясь хоть немного успокоить его. Я не хотел причинять ему боли, но и отступить я не могу.
Склонившись, коснулся языком его входа, смачивая слюной сжатые мышцы. Его судорожный вдох сводил меня с ума:
- Сириус, нет. Что же ты делаешь?..
Не слушая его дрожащего голоса, я отстранился и аккуратно, неторопливо ввёл сначала один палец, затем чуть позже второй и, наконец, третий. Всё это медленно и плавно, из последних сил сдерживая рвущегося изнутри зверя. Но ему всё равно было больно. Он тихо стонал и по дрожащим плечам, я догадываюсь, что он вновь не в силах сдержать рыданий.
- Прости.
«Прости, что причиняю тебе боль. Прости, что заставляю плакать. Прости, что моя любовь не приносит тебе ничего кроме страданий. Прости меня».

Наконец я прижался членом к его, как я надеялся, уже достаточно растянутому анусу и плавным движением проник внутрь. Я слышал его крик, но уже не мог остановиться. Всё было словно в тумане. Мои тогдашние ощущения невозможно передать словами – это так сильно, так ярко, так сладко… почти до боли. Я уже не мог ни о чём думать, все, что оставалось это мой член, с каждым движением погружающийся всё глубже в эту восхитительную бархатистую и такую тугую глубину. Неописуемо…
Я двигался всё быстрее уже не жалея не его не себя, стремясь к долгожданному разрешению. Когда я излился в него это... Это было ВСЁ. И звезды и пламя, и взлёт и падение… я умирал и рождался вновь… я взорвался…

Кажется, я на секунду потерял сознание, очнувшись, я, ощутил под замершее чуть дрожащее тело, услышал с трудом сдерживаемые рыдания. Когда же отстранившись, я увидел кровь, алую кровь на грязных простынях и его теле - я, наконец, в полной мере осознал, ЧТО я сделал.
То, что происходило дальше, я почти не запомнил, перед глазами стоял его лишь взгляд – боль, обида и какая-то щемящая тоска… я никогда его не забуду. Даже спустя годы, глядя в глаза Гарри, мне будет мерещиться этот взгляд, пробирающий меня до костей и выворачивающий на изнанку изломанную душу.
Я пробовал что-то говорить, кажется, просил прощения, но, увидев этот взгляд, я подавился словами. Больше я не пытался извиниться. Я знал, что это бесполезно. Ничто не изменило бы того, что я совершил. Ничто не искупило бы.
Мне жаль, Мерлин, мне действительно жаль, что я причинил ему боль, но глубоко в душе я понимаю – в тот момент я не жалел о том что это всё же случилось. Я жалел лишь о том, КАК это произошло. И это мой грех, грех который я пронесу через всю свою жизнь.
Потом мы молчали. Молчали, пока я лечил и развязывал его. Молчали пока уходили из бара и осторожно возвращались в Хогвартс. Я всё ждал, когда он скажет хоть что-то, закричит, проклянёт меня или ударит, но он молчал. Единственными словами стал брошенный им пароль при входе в гриффиндорскую гостиную. Всё так же молча, не раздеваясь, он лёг спать. Всю ночь я пролежал на постели и, не смыкая глаз, и смотрел на едва различимый во тьме полог кровати, прислушиваясь к его дыханию, понимая, что он тоже не спит, но не в силах что-либо сказать.
Утром он вёл себя как всегда и не одним жестом не выдавал другим, что что-то случилось, только… не смотрел мне в глаза…
Больше никогда. Никогда за всю оставленную ему судьбой жизнь он не посмотрел мне в глаза.
Он никогда не вспоминал и не говорил об этом, но больше не доверял мне. Да и мог ли я надеяться на доверие после того, что сделал. Почему я стал крёстным Гарри? Этого хотела Лили, она думала, что делает Джеймсу приятное, поддерживая его школьную дружбу, но на самом деле - я боюсь даже предположить, чего ему стоило промолчать и согласится с этим. Наверно я ещё и трус, ведь я не отказался, зная, что это даст мне шанс быть с ним рядом, зная, что одновременно это будет причинять ему боль – я не отказался.
Я трус. Но что хуже я ещё и убийца.

Именно из-за всего случившегося он выбрал хранителем тайны Питера. И это привело к их смерти. Но это лишь моя вина. В том, что они погибли лишь моя вина. Как и в том, что Гарри предстояло расти сиротой. Что он был лишен родительской любви и нормальной семьи – всё это моя вина.
Мерлин мой, сколько же жизней я разрушил своей любовью?..

И именно это было моим самым страшным воспоминанием, нескончаемо сопутствовавшим мне все годы, проведённые в Азкабане. Все эти годы…